Евгений Коробских-Кудашов
:искусство как возвращение к себе через преодоление

Всмотритесь в эту работу. Перед нами не просто горный пейзаж — это видение, проросшее сквозь тишину, медитация, застывшая в цвете.
Евгений Коробских-Кудашов пишет не то, что видит глазами, — он пишет то, что видит душа. Прикованный к инвалидному креслу, он создаёт на холсте такие просторы, которые недоступны многим здоровым людям. «Аметистовые горы» родились не с натуры — они родились из глубины, из того внутреннего мира, где нет преград, где дух свободен и может парить над любыми вершинами.
Фиолетовый. Этот цвет издавна считался цветом духовной силы, мудрости и преображения. Аметист — камень, который, по легендам, охраняет душу от опьянения суетой, дарит ясность. В картине Евгения горы становятся таким аметистом — огромным, живым, дышащим. Они не давят величием, а приглашают: остановись, всмотрись, найди в себе ту же прочность.
Свет здесь течёт, как расплавленный камень — от холодных лиловых теней в расщелинах к тёплым, почти золотистым сияниям на вершинах. Кажется, что эти горы подсвечены изнутри собственным внутренним светом. Так и человек, прошедший через испытания, начинает светиться, если сумел сохранить душу.
В манере письма Евгения нет суеты. Каждый мазок — выверенный, спокойный, наполненный. Он не копирует природу, он создаёт её заново — такой, какой она могла бы быть в мире, где боль побеждена красотой. Холст дышит ровно и глубоко, как дышит человек, научившийся принимать жизнь любой.
«Аметистовые горы» — это не о географии. Это о состоянии. О том, что настоящая высота измеряется не метрами над уровнем моря, а силой духа. О том, что даже в полной неподвижности можно путешествовать к таким вершинам, куда другие не решатся ступить и на своих двоих. И о том, что настоящий художник не рисует руками — он рисует сердцем. Даже если кисть зажата в зубах.

Всмотритесь в эту работу. Перед нами не просто архитектурный пейзаж — это притча о вечности, рассказанная языком света и тени.
Есть на земле места, которые словно аккумулируют в себе тепло столетий. Старый особняк, чьи стены помнят не одну человеческую судьбу, вдруг оживает под кистью художника. Евгений Коробских-Кудашов пишет не фасад — он пишет душу дома. Того самого Дома Клодта, названного Солнцем. Имя знаменитой династии скульпторов здесь становится символом: искусство не умирает, оно лишь меняет форму, перетекая из века в век, из рук в руки, из сердца в сердце.
Посмотрите, как льётся свет. Он золотистый, тягучий, словно жидкий мёд, — струится по карнизам, обнимает колонны, застревает в резьбе наличников. Солнце здесь — полноправный хозяин. Оно не просто освещает дом, оно наполняет его собой, делает его прозрачным, почти невесомым. Ажурные тени от листвы ложатся на стены кружевами — природа и архитектура сплелись в вечном танце, и этому танцу не видно конца.
В манере письма Евгения есть удивительная бережность. Каждый мазок — прикосновение, полное уважения к минувшему. Он не перерисовывает реальность, он ведёт с ней диалог. Художник, лишённый возможности работать руками, создаёт кистью, зажатой в зубах, такую филигранную проработку деталей, что забываешь о технических ограничениях. Остаётся только чистое искусство — трепетное, живое, дышащее в унисон с этим старым домом.
Но «Дом Клодта Солнца» — это не о конкретном особняке. Это о том, что настоящее творчество не знает смерти. Клодт ушёл, но его дома стоят. Художник прикован к креслу, но его картины летят по миру. Солнце садится, чтобы утром взойти снова. Свет, однажды зажжённый в сердце, невозможно погасить никакими обстоятельствами.
Это картина-напоминание: дом, который мы строим для своей души, простоит дольше любого камня. Главное — класть в его основание не кирпичи, а любовь.

Всмотритесь в эту работу. Перед нами не просто деревья — это стражи между мирами, застывшие на границе видимого и невидимого.
Есть в славянских легендах богиня Морана — та, что прядет нити зимы, укрывает землю белым саваном, уводит души в Навь. Но она же — хранительница перерождения, та, без чьего тёмного плаща не наступит весна. Евгений Коробских-Кудашов пишет не деревья — он пишет саму эту грань. Тонкие, почти прозрачные стволы тянутся к небу, сплетаются корнями глубоко в земле, образуя мост между тем, что умерло, и тем, чему только предстоит родиться.
Посмотрите, как художник работает со светом. Он не льётся потоком — он пробивается. Робкий, сумрачный, он едва касается коры, подсвечивает ветви изнутри, словно сама древесина хранит остатки ушедшего тепла. Это свет надежды, которая теплится даже в самой глубокой тьме. Холодные голубовато-серые тона обнимают стволы, но где-то там, за их спинами, уже брезжит рассвет — тот самый, что однажды растопит чары Мораны.
В почерке Евгения есть особая исповедальность. Линии деревьев — не резкие, не жёсткие, они словно выдохнуты на холст. Художник, который держит кисть зубами, знает о борьбе больше многих. Его рук нет, но есть дыхание — и именно дыханием, самым тихим и доверительным движением, он создаёт эти стволы. Они не стоят — они дышат вместе с ним. В них нет страха, есть только принятие: да, зима неизбежна, но так же неизбежно и возвращение солнца.
«Деревья Мораны» — это не о мифологии. Это о том, как научиться жить с тем, что нельзя изменить. О том, что даже в самой беспросветной наготе, когда всё живое, кажется, умерло, корни продолжают цепляться за землю. О том, что настоящая сила — не в листве, не в цветении, а в том невидимом, что держит нас под землёй, питает, не даёт упасть. Это картина-молитва о тех, кто, потеряв всё, продолжает стоять. И ждать весны.

Всмотритесь в эту работу. Перед нами не просто пейзаж — это гимн родной земле, воспетый сердцем, знающим цену каждому её камню.
Есть места на карте, которые становятся не просто точками — они становятся судьбой. Для Евгения Коробских-Кудашова Жигулевские горы — это не просто красивый вид. Это голос малой родины, Самарской земли, которая растила его, помнит его здоровым и сильным, а теперь даёт силу тому, кто прикован к креслу. Эти горы он не может покорить физически — но он покоряет их каждый раз, когда берёт кисть в зубы. Так рождается величие, которое не измерить метрами над уровнем моря.
Посмотрите, как разворачивается перед нами Волга. Она не просто река — она живая, дышащая, бескрайняя. Её гладь отражает небо, вбирает в себя свет, становится зеркалом, в котором отражается сама вечность. А над ней вздымаются скалы — могучие, вековые, сложенные из известняка и времени. Художник пишет их с удивительным чувством — не стороннего наблюдателя, а сына, прильнувшего к груди матери. Он не копирует природу, он признаётся ей в любви.
В колорите картины — вся палитра родного края. Мягкая голубизна небес, серебристо-серые оттенки скал, тёплая зелень холмов и глубокая синева волжской воды. Свет здесь льётся мягко, спокойно, по-домашнему уютно — даже в этом эпическом размахе чувствуется что-то очень личное, сокровенное. Так светятся глаза человека, который смотрит на фотографию самого дорогого места.
Особый трепет вызывает знание об авторе. Человек, прикованный к инвалидному креслу, создаёт на холсте такие просторы, что захватывает дух. Он не может подняться на эти кручи — но его кисть взлетает выше любых вершин. Он не может пройти по этим тропам — но его взгляд обнимает всю панораму разом. В этом и есть величие настоящего художника: когда внешние ограничения становятся лишь трамплином для внутренней свободы.
«Величие жигулевских гор» — это не о географии. Это о том, что настоящая родина всегда с нами, даже если мы не можем к ней прикоснуться. Это о том, что горы существуют не только на земле — они вырастают в душе тех, кто умеет любить без памяти. И о том, что величие измеряется не масштабом, а глубиной чувства, которое мы способны в этот масштаб вместить.

Всмотритесь в эту работу. Перед нами не просто пейзаж — это приглашение в путешествие, которое начинается внутри нас.
Есть у художников особый дар — слышать зов земли. Евгений Коробских-Кудашов пишет не дорогу — он пишет тот самый миг, когда сердце вдруг замирает перед открывшимся простором и понимает: там, за горизонтом, начинается что-то важное. «Манящая даль» родилась не с натуры — она родилась из той глубины, где живут все наши несбывшиеся мечты и самые сокровенные надежды.
Дорога. Она уходит в бесконечность, теряясь в мягком золотистом мареве заката. Полевые травы по обочинам шепчутся на ветру, и каждый стебелёк, каждая травинка выписаны с такой трепетной нежностью, словно художник прощается с ними навсегда. Но это не грусть прощания — это благодарность за то, что они есть. Небо дышит последним теплом уходящего дня, и в этом дыхании — обещание нового утра.
В манере письма Евгения есть удивительная свобода. Человек, прикованный к инвалидному креслу, создаёт на холсте такое движение, такую лёгкость, что забываешь о любых границах. Мазки ложатся доверительно, открыто — как слова в разговоре с самым близким другом. Он не копирует природу, он передаёт её голос, её зов. И этот зов обращён не к ногам — к душе.
Особенно пронзительным этот пейзаж становится, когда знаешь историю автора. Дорога, убегающая за горизонт, — роскошь, недоступная ему физически. Но духовно он проходит по ней каждый день. Каждый раз, беря кисть в зубы, он отправляется в это путешествие. И чем невозможнее путь в реальности, тем бескрайнее просторы на его полотнах. Так внутренняя свобода побеждает внешние ограничения.
«Манящая даль» — это не о конкретной дороге. Это о том, что настоящее движение измеряется не километрами. Это о способности слышать зов, даже когда не можешь идти. О том, что горизонт существует не там, где небо встречается с землёй, а там, где заканчивается наша готовность мечтать. И о том, что настоящий художник всегда в пути — даже если его путь пролегает через холст, зажатый между пальцев, которых нет.